Михаил Евстафьев: «Жизнь изменчива — не удивляйтесь тому, куда она вас приводит»

Наш сегодняшний гость – удивительный человек, фотограф, писатель и художник Михаил Евстафьев, автор многих фотографических проектов, среди которых самые известные: «Красный синдром», «Чужеземец в Лондоне» , «Старообрядцы» и «Я – Куба». Недавно в блоге мы публиковали его краткую биографию, сегодня же хотим представить интервью, в котором Михаил рассказывает о своем жизненном пути и делится взглядами на фотографию.

Михаил, за что вы чаще всего критикуете себя?

За то, что не могу никак объяснить своим детям, что настоящая фотокамера не та, которая в мобильном телефоне, и не мыльница, которую в сумочке носят (смеется).

Ну, а если серьезно, за то, что не смог только одной фотографией всю жизнь заниматься. Тянет к перу, к холсту, к кино. Может быть это закономерно? Если окружающий мир на каком-то этапе перестает удивлять — скажем, привычный маршрут из дома на работу приелся, долгое время нет командировок и так далее — почему бы не проводить больше времени в мастерской – с холстом и красками. Вместо ч/б – цвет. А когда чувствуешь некий тупик в живописи, пробуксовка началась, настает черед литературного творчества. Закончил рукопись – и снова фотографией живешь, а следом – вновь живописью. И так продолжается пока творческие идеи не иссякнут. Так складывалась моя жизнь до сих пор.

Думали ли вы в детстве, что станете известным фотографом?

Слышать такое, конечно, лестно. Но я себя к известным фотографам не причисляю. Я всегда вообще бежал от творческих профессий. Дело в том, что мои мама, бабушка, прадед всю жизнь занимались скульптурой. Прадед умер до моего рождения. Но я всегда почему-то возвращаюсь мыслями к нему. Псевдоним уж больно яркий у него – Пётр «Таёжный». Настоящая фамилия Чешуин. Учился он в художественно-промышленной школе в Екатеринбурге, дружил с известным скульптором Иваном Шадром. Потом перебрался в Москву, устроился миниатюристом в ювелирную мастерскую Фаберже, где проработал до революции 1917 года. А после революции романтика странствий, наверное, увлекла его, как позднее меня, увез он семью на Алтай, в том числе мою бабушку, будущего скульптора Ольгу Таёжную. Думал прадед в таежных местах, подальше от военных действий, политических страстей и голода, заживется лучше. Не сложилось. Вернулась семья в Москву после нескольких лет. Так вот он стал «Таёжным». В советские времена прадед создавал барельефы, в том числе  Горького, Пушкина, Флобера, даже Сталина. Многие из них были использованы на книжных обложках. Кстати, Пётр Таёжный — один из авторов эскиза первого ордена Ленина.

Я вырос в художественной мастерской мамы и бабушки, недалеко от Черёмушкинского рынка. Рисовал там, первые работы из керамики делал, обжигал, глиной большие работы «прокладывал», это когда на каркас надо сотни килограммов глины перенести, чтобы скульптор мог начать работу. Кое-какие карманные деньги так зарабатывал.

Я всегда бежал от судьбы художника. Была в этом какая-то неопределенность, особенно в советские времена. Ленина, комиссаров и пионеров лепить и писать, заперевшись в мастерской, не хотелось.

Коммунистическая демонстрация на улицах Москвы. Из серии «Красный синдром», ок. 1994 г.

Журналистика меня увлекла. Новости, события, поездки. Поступил на журфак МГУ, репортером работал, редакторм в ТАССе. Но к фотографии всегда тянуло. Здесь отец сыграл роль. Раскрыл тайну проявки, печати. Вечерами, на кухне, при красном свете. Такое не забыть, когда первые кадры твои в проявителе вырисовываются. Волшебство. Магия. Что тогда у нас было – «Зенит» простенький с одним 50-мм объективом, но и простой камерой можно снимать, если знаешь что делаешь.

Профессионально же фотографией я заинтересовался уже только во время службы в Афгане. Там тоже снимал «Зенитом», как сейчас помню на слайд ORWO Chrome. Подружился со многими приезжавшими в Афганистан освещать вывод советских войск западными журналистами. Самыми контактными и по-человечески интересными почему-то всегда были именно фотожурналисты. Кто-то Вьетнам прошел, кто-то про Африку и Латинскую Америку зачарованно рассказывал.

Боец осматривает дорогу в горах. Афганистан, Кабул, 1988 г.

Вернулся из Афгана после двух лет, в ТАСС, на редакторскую должность. А в стране такое происходит! Начало 90-х. Не сиделось в кабинете. Уволился.

Помню, мне в кадрах сказали тогда: «Роковую ошибку делаете, молодой человек. У вас такая карьера впереди. Из ТАССа никто еще не уходил. Тем более на вольные хлеба».

Ушел. И мало-помалу стало что-то получаться. Один раз не купили съемку, второй, на третий научишься снимать, подскажут старшие товарищи. Когда новости начинаешь освещать, это как курсы молодого бойца, быстро натаскивают. Объездил все бывшие республики, и политику и войны снимал. На журнальные агентства в Париже работал, потом на ЕПА, на Франс Пресс работал, а дальше было агентство Рейтер, сперва в Москве, а далее в Лондоне, в Вашингтоне.

Б. Н. Ельцин, В.С. Черномырдин и Л.Д. Кучма в Сочи, 1995 г.

Говорят, каждый журналист мечтает написать роман. Тогда, каждый фотограф снять фильм?

Ну, здесь в моем случае иной порядок вещей. Роман я написал, «В двух шагах от рая», о нашей войне в Афганистане. Фильм, правда, документальный, и не один, тоже снял. А вот сделать что-то большее в фотографии – пару книжных проектов завершить, к примеру, хотелось бы.

Как вы думаете, фотокамера будущего – какая она?

Люди продолжают ездить на велосипедах, ходить пешком, хотя уже более ста лет как существуют автомобили, и появились самолеты. Художники так же по-старинке используют холст и масляные краски, хотя некоторые «пересели» за компьютеры.

Технологии развиваются быстро. Предсказывать затрудняюсь. Сегодня каждый снимает на мобильный телефон. Это, безусловно, удобно, вытащил из кармана, щелк – и готово. Цифровые аппараты заменили, в массе своей, пленку. И плохого тут ничего нет. В конечном счете, если задуматься, выиграла наша планета, так как существенно сократилось количество химии, что уходило на проявку пленок. У меня тоже есть цифровая камера с несколькими сменными объективами. Это удобно.

Но моя Leica M6 никогда не окажется на полке. Она будет продолжать работать и работать, как хорошие наручные часы – всю жизнь тикают, а потом сыну завещать можно. И свои проекты я не мыслю без ч/б пленки, и дальномерной компактной камеры с 28-м или 35-м объективом и тихим спусковым механизмом.

Таджикистан, ок. 1992 г.

Что вы хотите донести до зрителя своими фотографиями?

Фотография – это абсолютное молчание. Она должна говорить сама за себя. Разговор и эмоции, эпитеты, страсти – всё перемещается в сознание зрителя, происходит в его душе. Фотограф может рассказать чего стоило сделать тот или иной снимок, но объяснять его? Нет, увольте. Любая аннотация, разъяснение перегружают фотообраз. Посмотрите фотоальбомы Куделки, он обычно помечает под снимком только страну и год.

Виолончелист Ведран Смайлович играет Штрауса на руинах разгромленной бомбардировками Национальной библиотеки в Сараево, 1992 г.

Какой свой фотопроект вы бы могли назвать самым интересным?

Для меня особо дороги два: «Русское Старообрядчество» и «Куба». Начал оба проекта в конце 90-х годов, до сих пор снимаю, когда время позволяет. За свой счет, в свободное время. Ни от кого не завишу, никто не стоит над душой, не гонит, не требует результата. И еще, знаете, очень важно для творчества, если это не «срочно в номер», чтобы вещь созрела, отлежалась, чуть пылью покрылась. Возвращаешься затем к кадру, к рассказу, к картине спустя десять лет, и все совсем иначе воспринимается. Как у хорошего коньяка или вина – выдержка играет ключевую роль. В этом недостаток цифры – щелкнул, и сразу на экран смотреть, что там вышло? А раньше ведь как было, днями, иногда, неделями пленки накапливались, и никогда не знал, пока из поездки не вернешься, пока из проявки не получишь, есть там то, что увидел или нет, промахнулся. И вот это былое выжидание также незаменимо как магия печати при красном свете.

Когда появилась уверенность в том, что фотография – это ваша сфера?

Сперва пришло интуитивное ощущение, что это мой путь, а уверенность, когда первые заработанные деньги от проданных снимков в карман положил, а на следующий день эти фото в газетах разных стран увидел.

Кто оказал решающее влияние на ваше становление как фотографа?

Обстоятельства. И несколько человек, научившие, в самом начале пути, дисциплине и журналистской этике, в том числе Алан-Пьер Овас, Том Слуковени, Жанна Шнайдер, Джеф Хармон.

Если бы вы должны были подготовить фотографа, с чего бы вы начали и как?

А какого фотографа? Как Валерий Щеколдин или Володя Сёмин? Так они продукт своего времени. И время то ушло. Не повторится. Как Валера Нистратов, Олег Климов? Как Саша Тягны-Рядно?

Или как Юра Козырев? Многие ведь нынче по странам и весям колесят, снимают, и неплохо снимают, а кого еще из наших соотечественников, кроме Козырева, журнал «Тайм» регулярно печатает? Кто из наших ребят таким же количеством наград от World Press Photo за новостную фотографию похвастаться может? Техника сегодня у всех одна и та же на вооружении, возможности тоже расширились, не за железным занавесом живем, а имя сделать единицам удается. Годы на то требуются.

Вот видите, здесь нет однозначного ответа, подхода. Для репортера, работающего на информационные агентства,  нужна одна человеческая натура, нужна ежедневная дисциплина. Утром ты снимаешь в Кремле, вечером – теннис или футбол, между делом какую-нибудь зарисовку на улице увидишь, запечатлишь, завтра – на войну командировка. Поток, сплошной поток. И так – годами. Вот возьмите Александра «Сашу» Земляниченко из Associated Press.  Два Пулитцера в его карьере было, других наград – не считано. Он меня лет на десять старше, а смотрю на его профессиональную хватку, на задор, так он любому молодому фотографу фору даст.

А для того, чтобы снимать проекты, долгосрочные, – тут другое мироощущение, времяпонимание, иное видение темы, терпение необходимы.

Штат Орегон, США, 2001 г.

Главное же, пожалуй, чтобы стать фотографом с большой буквы, надо жить насыщенной жизнью, в теме, людей и мир вокруг себя понимать, и глубоко чувствовать.

Фотография – это образ жизни, своеобразный инструмент при помощи которого человек общается с миром, и дабы тебя понимали – талант в себе отыскать придется. Без этого – никуда.

Со мной работал один фотограф. Прекрасно видел кадр. Однажды приносит съемку: уличная зарисовка, снежинки падают, чуть смазано так, очень занятно. Я его похвалил, говорю, мол, как у импрессионистов. А он не понимает о чем я, спрашивает: а что такое импрессионисты? Грустно стало.

Вы следите за новой фотографией, новыми именами?

Не подумайте, что я подвел черту, назвав всего несколько фамилий. Позвольте добавлю, можно? На вскидку: Володя Веленгурин, Игорь Мухин, Фарид Губаев, Ляля Кузнецова, Олег Никишин. Питерская команда всегда выделялась: Алексей Титаренко, Андрей Чежин, Евгений Мохорев, Александр Китаев. Интересно работает в Сибири и на Дальнем Востоке Андрей Шапран. Уж коли не упомянул всех, друзья, особенно мои старые коллеги по новостным агентствам, не обижайтесь.

Конечно же, за последнее десятилетие много новых, молодых фотографов появилось. Со временем произойдет их становление и утверждение.

На фотовыставках в Москве редко бываю. Слежу периодически за сайтом Союза Фотохудожников — поклон Андрею Баскакову. Захожу на www.Photographer.ru и, конечно же, наблюдаю за талантливым детищем Ольги Свибловой — Московским Домом Фотографии. Журнал Foto & Video всегда перелистывал, когда главным редактором Дмитрий Киян работал.

Как вы считаете, почему современная русская фотография сегодня не актуальна в мире? В чем вы видите проблемы современных российских фотографов?

Интерес к России, который наблюдался в начале-середине 90-х затух. Всю чернуху, которую только можно откопать, показать — откопали, опубликовали.

Русская фотография, так же как литература, кино, живет своей жизнью. И часто бывает не востребована, но это до поры до времени. Проблем у современных российских фотографов намного меньше, чем, скажем, в советские времена. Появился огромный рынок, масса изданий, есть возможность свободно передвигаться по всей стране, по планете. Иностранные языки только надо учить, как устроен фотомир западный изучать, понимать, и активно творчески трудиться. И еще. Фотографов надо поддерживать. Им в помощь нужны дельные, мудрые кураторы и сильные фоторедакторы.

Лондон. Из серии «Чужеземец в Лондоне», 1998-1999 гг.

Почему зачастую преподносится негативный образ России? 

Так проще. Обыватель на Западе не хочет вникать во все нюансы, тонкости, историю изучать. Он хочет сразу определиться, кто плохой, кто хороший. Это – белое, это — черное. Как в фильме про ковбоев и индейцев.

Когда в 2001 году американцы готовились к оккупации Афганистана, ко мне обращались многие журналисты за интервью. Расскажи нам, говорили, ты бывший советский офицер, воевал в Афгане, что там нам ожидать? И если я начинал говорить о сложнейшей, запутанной истории страны, племенах, партизанской войне и т.д., об участи пленных, слушать не хотели. «У нас бомбы с лазерной наводкой, техника – чума, как это мы не победим», — говорили западные журналисты. Вот теперь не знают как вылезти оттуда. Также и с Россией, не прожив в ней сколько-то лет, не прочувствовав нашу страну, не понять ее иностранцу никогда.

В свое время вышел альбом американского фотографа Энтони Сво под названием «Beyond the Fall» («После падения» — прим. Leica) о событиях конца 80-х – начала 90-х годов. Вы наверняка видели. Там на обложке «Волга» старая рядом с Красной площадью припаркована, и двое молодых людей сидят внутри. Подстрочник определил их как «новых русских». Ну, когда это вы видели новых русских на ГАЗ-21?

Альбом был представлен в Москве, вместе с большой экспозицией, а я увидел работы уже в Лондоне. И мы тогда с автором, которого я знаю давно,  разговаривали. Я сказал Тони, что фотографии – сильные, только вот Россию он так и не понял. Посмотрев фотографии, полистав книгу, создается впечатление, что будущего у России нет. Мрачнее тучи. И что очень важно, не заметил или не захотел увидеть фотограф ту надежду, что всегда живет в людях, даже когда они надорваны разрушительными событиями исторического масштаба, не обратил он внимание на добро, которое неистребимо, на милосердие и святость, на искреннее и светлое человеческое начало в самом малом, в повседневности, начало, без которого нет завтра.

А потом, поездив по российской глубинке, в основном вдоль железнодорожных путей и вокзалов, издал свою фотокнигу французский фотограф Люк Делаэ, называлась она «Winterreise» («Зимняя дорога»). Он еще страшнее Россию представил: ничтожество сплошное кругом, безнадега, такое болезненное мироощущение создал своим кадрами. Это надо было постараться. Подозреваю, что душа его, пропитавшаяся ужасами войны, которую он снимал на протяжении н-ного количества лет (мы с ним в одно время и в Боснии и в Чечне работали) так и не сумела вернуться в мир без войны.

Причем, что интересно, и Тони и Люк – фотографы заезжие, то есть они в России постоянно не жили, как например, американский фотограф Шепард Шербелл, который жил в Москве много лет и объездил весь бывший Союз. Вот он прочувствовал страну нашу. Потому-то его фотокнига – «Soviets: Pictures from the End of the U.S.S.R.» («Советские: Кадры конца СССР»)  — совершенно иная. Его работы трогательные, и видно, что фотограф сочувствует, отдает дань человеческому достоинству.

Считаете ли вы себя «проводником» русской культуры?

Почти пятнадцать лет уже как я начал фотопроект о старообрядцах. Снимал их жизнь в России, Румынии, США. Чувствую, что обязан рассказать миру, да и своим соотечественникам, об этих людях — их сотни тысяч по России и всему миру, — сохранивших русский дух, веру, традиции, историю. Хотелось бы, чтобы проект поддержали издатели.

Часто ли бываете в Москве, России, —  если да — заметны ли изменения к лучшему?

Несколько раз в год. Конечно, все изменилось. Москву порой не узнаю. После размеренного ритма Вены московская динамика, темпы непривычны. Кто-то говорит, что все меняется к лучшему, кто-то сетует на перемены. Надо жить дальше. Жизнь ведь на одном месте не стоит. И мы сами меняемся. По иному начинаем воспринимать мир вокруг нас.

Вы работаете в области фотографии уже несколько десятков лет. Расскажите, пожалуйста, свидетелем каких изменений в этой сфере вы стали?

Сегодня, когда рассказываешь, сколько приходилось с собой возить аппаратуры, некоторым бывает трудно представить. Минимум сто килограмм в командировку с собой брали. Смотрите: переносная лаборатория для проявки и сушки пленки, спутниковый телефон (не мобильник, что в кармане носят сегодня, а эдак кило под пятьдесят), передатчик, который сканировал пленку, часто еще дизельный генератор. Не говорю уже о фотоаппаратуре и пленках. А до того как первые сканеры появились, объектив приходилось с собой таскать и печатать кадр прежде чем передавать его с барабана, устройство такое было.

Что бы вы посоветовали самому себе 20 лет назад?

Не удивляться тому, куда приведет тебя жизнь, помнить, что она весьма изменчива и непредсказуема. А глядя назад, а мне скоро пятьдесят, понимаешь, что жизнь соткана из случайности и закономерности.

Возвращение Александра Исаевича Солженицына, 1994 г.

Что фотография вам дала или чему научила?

Дала: свободу, в том числе финансовую, возможность странствовать. Научила: сопереживать, видеть мир, ценить жизнь, уважать, верить, открывать себя.

Где самая высокая вероятность «поймать» хороший кадр?

Нет, нет. Кадр не ловят, кадр – это дар, это умение видеть, выждать. Фотограф в состоянии снять только то, к чему приготовила его жизнь и профессиональный опыт, что готова увидеть его душа. Те, кто не готовы, пройдут мимо, не заметят, не дождутся, не допоймут.

Прислушиваетесь ли вы к критике своих работ?

Честно говоря, не помню, чтобы кто-то критиковал. Фотожурналистика прямолинейна, она не имеет право лгать, вмешиваться в жизнь, выдумывать. Режиссировать кадр фоторепортер не вправе. Фотожурналистика своего рода исповедь. Иногда собственная, иногда за того, кто не в состоянии это сделать сам. Если фотограф честен перед собой, не должно быть место для критики.

А если взять литературу — кто для вас главный критик в этой области?

Русский писатель Олег Павлов. Его творчество определенное мерило для меня. Хотя мы с ним редко говорим о фотографии, чаще о России.

Найти настоящего критика, с большой буквы, трудно. Критик – это человек одаренный, с утонченным вкусом, с душой, человек скромный, эрудированный, совестливый. А иначе это не критика, а брюзжание.

Вы больше ощущаете себя фотографом или художником?

Вчера был фотографом, фоторедактором, то что называется «full time», сегодня скорее художник, завтра хотелось бы еще один роман написать, если повезет, снять художественный фильм. Но фотоаппарат всё равно всегда будет со мной.

Что вы узнали о природе человека через объектив камеры?

Однажды я понял, что в некоторых людях добро с рождения заложено, и всю жизнь они обязаны усердствовать, чтобы не скатиться ко злу, не растерять в себе доброе начало. А в иных зло и что-то недоброе порой с детства заложено, и жизнь дана им, чтобы стать лучше, пусть под конец жизни, чтобы спастись. И то и другое – великое испытание.

Через объектив я видел разные судьбы, видел людей почти святых, и видел варваров и убийц, и тысячи простых людей, которые оказались вовлеченными в чью-то жестокую игру, оказались раздавленными, униженными, забытыми.

Спасибо, Михаил!

(Visited 122 times, 1 visits today)



4 комментария к записи
«Михаил Евстафьев: «Жизнь изменчива — не удивляйтесь тому, куда она вас приводит»»

  1. Vadim:

    Первый русский фотограф, который так хорошо рассказал про навязываемый негативный образ России. Спасибо огромное!

  2. Giam:

    Mixail, ochen interesni i adarioni chelovek!!! Prekrasni Xudojnik!!!

  3. Андрей Лощилин:

    Михаил Евстафьев — натура поистине творческая. Именно жажда творчества заставила его уйти из ИноТАССа с, казалось, предопределенной стези и поехать фактически добровольцем в Афганистан. Миша, рад, что у тебя так все интересно сложилось потом.

  4. German Avagyan:

    Миша, горжусь, обнимаю!

Оставить комментарий