Обнаженный город: интервью Нан Голдин с Нобуёси Араки

Photo by Nobuyoshi Araki

В 1992 году редакция японского журнала «déjà-vu» пригласила меня в Токио для встречи с Нобуёси Араки. Я уже слышала об этом бунтаре японской фотографии и о его повествовательном, насыщенном эротикой, стиле работы. Араки в свое время приобрел мою книгу «Баллада о сексуальной зависимости», которая не продается в Японии из-за строгой цензуры. Я была заинтригована встречей с человеком с другого края земли, который одержим теми же идеями, что и я.

Наша первая встреча произошла в джаз-баре «Dug» в районе Синдзюку, куда он регулярно захаживает. Он презентовал мне бутылку своего любимого виски «I.W. Harper Bourbon», на которой было написано мое имя. Теперь она хранится у меня вместе с бутылкой, подаренной Робертом Франком.

В тот вечер он водил меня по своему Токио. Мы заходили в бары на задворках Голден Гай. Эти маленькие бары, служившие когда-то борделями, вмещали не больше шести человек.

Переводить Араки, по общему убеждению, невозможно: он разговаривает каламбурами и шутками. Большинство японских женщин слишком застенчивы, чтобы переводить его бесконечные сексуальные аллюзии. Когда кто-либо из его женского окружения вдруг сильно краснел, я спрашивала их: «Он что, опять говорит о своем пенисе?»

Араки — суперстар в Японии. Это становится понятным, если проследить его путь по Синдзюку: девчонки визжат от восторга, гангстеры из Якудзы указывают на него пальцем, работяги застывают на месте от неожиданности. Ни один западный фотограф не может похвастаться такой популярностью. Жители Токио обожают Араки. Он — один из них, он их земляк, и тоже обожает их. Его работа это нескончаемая поэма о городе, где он родился и живет.

Араки издал около сотни книг. Однажды он сказал мне, что раньше он делал других людей знаменитыми, многие годы работая фотографом по найму, а теперь он художник и работает на собственный имидж. Хотя он давно уже признан в Японии, на запад его работы попали совсем недавно благодаря рекомендациям Роберта Франка, Джима Джармуша и моим. За последние несколько лет в Граце (Австрия) и Франкфурте прошли ретроспективные показы его работ, а в галереях Лондона, Кёльна и Нью-Йорка организованы выставки.

По мере того, как работы Араки приобретают известность, я уверена, что некоторые люди найдут их женоненавистническими. Я их такими не считаю, возможно, из-за личного с ним знакомства. Я наблюдаю за ним и знаю его как человека великодушного, относящегося с большим интересом к людям и жизни; знаю о его нежном отношении к женщинам и о его мальчишеских проказах в отношении общественных табу и всего того, к чему у людей слишком серьезное отношение. В его работах можно часто видеть девушек в школьных формах, девушек обвязанных веревками и девушек в «отелях любви»: все это популярные темы в японской порнографии. Но Араки пересекает границу между порнографией и искусством. Его работы отмечены любовью и преклонением — перед женщиной, красотой и его собственными желаниями. В Японии, где роль женщины в обществе становится все более активной, а идея женской индивидуальности в западном понимании еще нова, многие молодые женщины видят в работах Араки идею независимости. Показывать свое тело, демонстрировать сексуальность — кажется им проявлением свободы. Подростки стаями слетаются на съемки к Араки.

Со времени нашего первого знакомства мы иногда работали вместе, а недавно выпустили совместную книгу «Токийская любовь». Я думаю, Араки достиг своего совершенства в выпущенных им фотоальбомах «Записки токийского эротомана» и «Сентиментальное путешествие — зимнее путешествие» (1991). Последний альбом он называет самым «чистым» из своих изданий, где он повествует о своем медовом месяце с женой Йоко в 1971 году, а затем о ее смерти от рака в 1990 году.

Араки — неугомонный. В день нашего интервью у него была продолжительная съемка в арендованной студии. Как обычно его сопровождала свита и мы все вместе отправились в испанский ресторан, чтобы поговорить там за ужином, состоящим из пасты с чернилами каракатицы, которые мы ели традиционными палочками. Затем мы вернулись в студию, где Араки провел мастер-класс по съемке обнаженной натуры. Там присутствовали некоторые из ведущих токийских дизайнеров, режиссеров, издателей и актеров. Араки не отпускал их до полуночи.

Нан Голдин: По принятому на западе мнению, японское общество исключительно конформистское. Как гласит известная японская пословица: «Незабитый гвоздок зовет молоток». Вы — незабитый гвоздь?

Нобуёси Араки: Вовсе нет. У меня для этого слишком утонченная натура. Скорее, я похож на расшалившегося мальчишку.

Нан Голдин: В нашей совместной книге «Токийская любовь» вы пишете, что теперь хотите фотографировать только счастье.

Нобуёси Араки: Да, но счастье всегда смешано с каким-то подобием несчастья. Когда я снимаю настоящее несчастье — это лишь несчастье. Но когда я снимаю счастье — в нем есть все: радость, жизнь, смерть и так далее. Несчастье мрачно и тяжеловесно; счастье — легкое, но в нем тоже есть своя тяжесть: страх приближающейся смерти.

Нан Голдин: Почему вы всегда говорите, что фотография пахнет смертью?

Нобуёси Араки: Превращение динамики в статику — своего рода смерть. Камера, фотография — все это призывает смерть. Я думаю о смерти, когда снимаю, и это видно в отпечатках. Пожалуй, это восточное, буддистское мировоззрение. Для меня фотография есть нечто, проявляющее меня самого через объект моей съемки. Фотография с самого начала была обречена на работу со смертью. Реальная жизнь — в цвете, но ранняя фотография обесцвечивала жизнь, превращала ее в черно-белый снимок. Цвет это жизнь, ч/б — смерть. Дух смерти проник в фотографию с самого начала.

Нан Голдин: Многие мастера фотографии, такие как Роберт Франк, Ларри Кларк и Уильям Кляйн разочаровались в фотографии и стали снимать кино.

Нобуёси Араки: Я реализую это чувство в своем проекте «Аракинема». Меня привлекает не столько процесс смены художественного жанра, сколько нечто более эмоциональное: биологический посыл превращать мертвое в живое. Я хочу возродить то, что убила фотография. Любой снимок убивает звуки и слова, я же хочу их вернуть фотографиям. Кинематография близко подходит к этому, но обычно фильмы, снятые фотографами, это лишь иной способ показа фотографий. Фотограф использует кино для придания живости фотографиям. Даже когда Франк, Кларк или Кляйн пробуют себя в кино, я сомневаюсь, что из них получаются настоящие кинематографисты. Они так и остаются фотографами, но фотографами, которые демонстрируют свои снимки в виде кинофильмов.

Нан Голдин: Что такое «Аракинема» — это фильм или просто снятые на видео фотографии?

Нобуёси Араки: В «Аракинема» мы показываем слайды сразу двумя проекторами так, чтобы снимки «наезжали» друг на друга. Что делает «Аракинема» убедительным, это определенная чувственность образа, создаваемого двумя наложенными друг на друга изображениями. Мои отношения с объектом съемки очень важны для меня. Я ценю эти пространственно-временные взаимоотношения с моделью во время работы и чем чувственнее получаются фотографии, тем лучше. И когда я смешиваю старые фотографии с новыми, могут проявляться неожиданное. Когда я снимаю, я работаю с моделью, когда я показываю им фотографии, они взаимодействуют друг с другом. И ко всему этому прибавляются еще отношения со зрителем.

Нан Голдин: Вы когда-нибудь снимали кино?

Нобусёки Араки: Где-то в 1963 году я снял фильм киноаппаратом Bolex на пленку 16 мм. Получилось что-то в духе Джона Кассаветиса. Тогда я изучал фильмы итальянских неореалистов Роберто Росселини и Витторио де Сика. Мне нравился их документальный подход с юношами и девушками на улицах и обычными людьми в качестве актеров. Я нашел одну старую, довоенную квартиру по соседству и стал следить за жизнью проживавшего там мальчика, и узнавал в нем себя. Я снимал на пленку 16 мм и параллельно делал фотоснимки. Потом я объединил эти фотографии в альбом под названием «Сачин» (имя мальчика, которого фотографировал Араки). Этот альбом был недавно издан. Так что, я действительно снимал кино и всего сделал три фильма.

Нан Голдин: Вы тогда были молоды. Вам было примерно 20 лет.

Нобуёси Араки: В 1964 году мне было 24 года. Возможно, мое стремление к кино было продиктовано желанием показывать фотографии сериями. Недавний фильм Банмеи Такахаси «Новый мир любви» содержит некоторые мои фотографии. Я всегда был связан с кинематографией.

Нан Голдин: Когда вы начали фотографировать?

Нобуёси Араки: Это было до того, как я стал снимать кино, но серьезно занялся фотографией я как раз параллельно с кино. Первый свой снимок я сделал еще в начальной школе в пятидесятые годы во время школьной экскурсии. Мой отец был фотографом-любителем. Он подарил мне камеру, которая называлась Baby Pearl, и я взял ее с собой на экскурсию. Мне тогда нравилась одна девочка, я фотографировал ее и храм Исэ.

Нан Голдин: Камера под названием Baby Pearl?

Нобуёси Араки: Это была камера с мехами, изготовленная то ли в Германии, то ли в Японии, я точно не знаю. Я начал снимать ей девочек и пейзажи. Моя недавняя серия «Токио. Обнаженная натура» тоже содержит снимки в стиле «ню» и пейзажи. Так что, я всегда делал одно и то же! Никакого прогресса.

Нан Голдин: Ваш отец был сапожником?

Нобуёси Араки: У моего отца была в Токио мастерская по изготовлению «гета» (обувь на деревянной подошве). В свободное от работы время он фотографировал различные пейзажи. У него хорошо получалось. Его фотографии были типичными, стереотипными для Японии: с полем на переднем плане и горой Фуджи на заднем.

Нан Голдин: Он дожил до того времени, когда вы стали знаменитостью?

Нобуёси Араки: Он был еще жив, когда я получил премию Тайо в 1964 году. Премия Тайо была тогда предназначена для молодых фотографов. Мой отец родом из Шитамачи, старого рабочего района. Он был очень застенчив и никогда не показывал своих эмоций. Но после того, как он умер, люди рассказывали мне, что он всем хвастался моей наградой. Если бы он сейчас был жив и увидел меня в обществе иностранного фотографа Нан Голдин, ему бы это очень польстило. Хотел бы я, чтобы он увидел меня таким, какой я сейчас.

Нан Голдин: В Японии люди узнают вас на улице. Вы очень знамениты. Есть ли другие японские фотографы, которые так же известны?

Нобуёси Араки: Не думаю. К тому же большинство японских знаменитостей ездят на машинах, а я до сих пор пользуюсь метро. Мне нравится быть на улице, среди людей.

Нан Голдин: Учитывая сексуальный накал в ваших работах и строгие нравственные законы в Японии, приходилось ли вам когда-либо сталкиваться с властями?

Нобуёси Араки: Да, но это касается только полиции, а не людей в целом. Однажды полиция пришла на мою выставку, но меня там не оказалось. Можно сказать, что мне тогда повезло, так как меня немедленно бы арестовали. Они забрали галеристов. Это была выставка «Записки фотомана» в апреле 1992 года. Мы установили там огромный «лайтбокс», на котором показывали 1500 слайдов в формате 35 мм, то есть они были очень маленького размера, и восемь из них демонстрировали половые органы. Полицейские просмотрели каждый слайд через лупу.

Нан Голдин: Ваши серии «Непристойности» и «Бокудзю-Китан» были ответом на эту акцию?

Нобуёси Араки: Да. Во время разбирательства они поставили мне условие, чтобы не было изображений половых органов. Вот мне и пришла в голову идея закрашивать гениталии на снимках, таким образом скрывая их. Я хотел показать людям, что сами по себе половые органы не являются чем-то непристойным. Непристоен акт сокрытия этих органов.

Во время войны то, что не проходило цензуру, закрашивалось с помощью «бокудзю» или китайской туши. Вот и я в моем новом альбоме «Бокудзю-Китан» тоже закрашивал половые органы китайской тушью, чтобы показать полиции, что это еще более непристойно. (Бокудзю — китайская тушь, китан — странные истории; название альбома Араки является каламбуром на название известной книги Кафу Нагаи «Бокуто-китан» — «Странная история, произошедшая к востоку от одной реки»). Но я предпринял это не только с целью протеста против цензуры или же в шутку: я создавал новое искусство. Если законы о нравственности могут послужить причиной для создания нового искусства, то может, это и хорошо, что есть такие ограничения.

С тех пор, как я начал фотографировать половые органы, в обществе поднялась волна за разрешение показывать в фотографии лобковые волосы. Когда мне сказали, что я не могу демонстрировать на фотографиях гениталии, я предложил скрывать их, вставляя туда «игрушки для взрослых» типа вибраторов и другие предметы. Мне ответили отказом. Возможно они поняли, что в самих по себе обнаженных телах эротики нет; она появляется в следствие какого-то действия или отношения. То, что я делаю с непристойными изображениями продолжает традицию «весенних картинок» периода Эдо (средневековых порнографических гравюр), в которых были показаны лишь гениталии и лица, а остальные части тела задрапированы. Может быть, в будущем будут не «весенние картинки», а «весенние фотографии» — вот так!

Нан Голдин: Как насчет японских женщин? Американские читатели захотят узнать, не было ли с их стороны претензий к вашей деятельности?

Нобуёси Араки: Никогда. Насколько мне известно, все женщины меня обожают.

Нан Голдин: Какие фотографы оказали на вас влияние?

Нобуёси Араки: Я люблю фотографию и всех фотографов, которые были до меня, даже если они плохие или работают не в моем стиле. Из зарубежных фотографов могу назвать Франка, Кляйна, Эжена Атже, Уолкера Эванса, Эда ван дер Элскена и Брассая. Когда я был молодым, эти фотографы выделялись для меня на фоне остальных. Я работал в рекламном агентстве в Дэнцу и у меня был доступ к иностранным журналам и разной информации. Помню, как я рассматривал работы Ричарда Аведона и Ирвина Пенна.

Нан Голдин: Мне всегда казалось, что вы особенно восхищаетесь Франком. Как вы с ним познакомились?

Нобуёси Араки: Кто-то из японцев дал ему мой альбом «Записки токийского эротомана». Позже, когда его спросили, кто из японских фотографов ему интересен, он ответил: «Араки». Мы встретились, когда он приехал в Токио. Я отношусь к нему как к старшему брату. Он серьезнее меня.

Нан Голдин: Интересны ли вам американские художники, использующие фотографию, например, Синди Шерман?

Нобуёси Араки: Мне нравятся работы Синди Шерман. Она недалеко ушла от фотографии.

Нан Голдин: А как насчет японских фотографов?

Нобуёси Араки: В то время, когда я начинал фотографировать, активно работали Ихэи Кимура и Кен Домон. Они сильно отличались от меня. Фотографы, к творчеству которых я был близок и которые мне нравились это Шомеи Томацу, Даидо Морияма и, из менее известных, Такума Накахира. В целом, японская фотография развивалась под влиянием Европы 20-х и 30-х годов, а потом — под влиянием Америки. В 60-е и 70-е годы мы все равнялись на Франка и Кляйна. Тогда для нас мерилом был каталог американской выставки «Современные фотографы в социальной перспективе» (прошедшей в 1966 году в George Eastman House, в Рочестере). Думаю, я находился под влиянием этих фотографий, хотя я предпочел бы не рассматривать это как «влияние». На меня в большей степени влияют объекты моих снимков — женщины и улицы, — чем работы других фотографов. Сейчас за границей людей интересуют мои фотографии, потому что я всегда работал в Токио. Моя работа не имеет ничего общего с западным влиянием, она основана на моих взаимоотношениях с объектом съемки.

Нан Голдин: Интересует ли вас успех в Европе и Америке?

Нобуёси Араки: Не очень. За границу я не езжу. Да и нет у меня такого желания, чтобы мои работы увидели люди всего мира. Мой новый альбом «Бокудзю-Китан» издан тиражом всего в тысячу экземпляров, и это нормально.

Нан Голдин: Даже просто ради удовольствия никуда не поехали бы? Даже ради встречи со мной?

Нобуёси Араки: Ради встречи с вами, Нан, я готов завтра же записаться на курсы английского.

Нан Голдин: А ради фотографий поехали бы?

Нобуёси Араки: Я фотографировал однажды в Нью-Йорке в 1979 году и мне очень понравилось. Но я обычно разговариваю с людьми в процессе съемки, так что за границей мне работать сложно. Как правило, я говорю с моими моделями пока снимаю их. Для меня съемка это «словесное явление». Слова были бы не нужны, если я смотрел бы на объект фотографии как на «вещь», неодушевленный предмет, но я предпочитаю фотографировать свои отношения с моделью, динамику, которая происходит между нами, течение времени и настроение. Если бы я начал фотографировать иностранцев, мне обязательно пришлось бы сначала выучить их язык.

Нан Голдин: Сколько книг вы уже издали?

Нобуёси Араки: Около сотни.

Нан Голдин: В Европе и Америке, если у вас выходит больше пяти-шести книг, принято считать, что вы слишком популярны, что вас уже чересчур много. Другие японские фотографы тоже публикуются так обширно?

Нобуёси Араки: Нет, но у меня особый случай: я тут что-то типа «фотоголика» (photo-play-aholic). Люди говорят, что я слишком много публикую, но по мне фотографии должны быть сняты и как можно скорее напечатаны. Сам формат не предполагает какого-то дотошного подхода и тщательной разработки.

Нан Голдин: Сколько времени у вас занимает подготовка книги?

Нобуёси Араки: Каких-то особых правил тут нет. Иногда месяц, иногда год, в зависимости от моих ощущений.

Нан Голдин: Вы когда-нибудь создавали книги с другими фотографами, подобно нашему с вами совместному проекту?

Нобуёси Араки: Сотрудничество подобно любовным отношениям. Нет, ни с кем другим я не сотрудничал.

Нан Голдин: Есть ли у вас любимые книги среди ваших изданий?

Нобуёки Араки: «Сентиментальное путешествие — зимнее путешествие». Я упомянул эту книгу потому, что она знаменует новую веху в моей работе. Мое желание снимать только счастье и радость жизни, как я уже говорил, основано на том, что я показал в этой книге смерть. Я много снимал с тех пор, но все так или иначе сводится к идее, что фотография — это просто ведение дневника, хронология текущих событий.

Нан Голдин: Чем вы увлечены в настоящее время, над чем работаете?

Нобуёси Араки: Я увлечен темой «От смерти — к жизни». Кроме того, я работаю над публикацией фотодневника, где все снимки сделаны компактной камерой. Планируем издать весной.

Нан Голдин: Меня очень вдохновляет в вашей работе именно тот факт, что у вас так много публикаций, а также то, что вы единственный из известных мне фотографов, кто может работать в любом формате по своему желанию.

Нобуёси Араки: Фотография это совместная работа с камерой. Каждая камера уникальна. Невозможно фиксировать течение времени одним аппаратом; иначе получится, что вы как бы «зациклились» на какой-то одной идее. Если я сниму модель сначала среднеформатной камерой, а потом компактной, результат будет совершенно разный. Если представить, что камера это «мужчина» и выпустить на модель четыре-пять таких «мужчин», ее реакция на каждого из них будет разной. Так же имеет значение, пользуюсь ли я привычным мне аппаратом или взял его в руки впервые, или же если аппарат очень сложен в использовании.

Нан Голдин: Как старый и новый любовник.

Нобуёси Араки: Любовь тоже зависит от того, с кем вы имеете дело.

Нан Голдин: Вам приходится фотографировать мужчин или юношей?

Нобуёси Араки: Редко. Но хотелось бы больше. Я снимаю свои отношения с моделью. Так как я своего рода «тугодум», я еще не очень созрел для отношений с мужчинами. Хотя, надо пробовать.

Нан Голдин: Разве вам не предстоит скоро фотографировать в Осаке одного боксера?

Нобуёси Араки: Да. Его зовут Тацуёси Дзёичиро. Меня пригласили на его поединок и я с удовольствием туда пойду. Но я хочу снять не сам матч, а тренировку: в замкнутом пространстве, которое составляет его мир. Он сейчас на старте своей карьеры, еще неуверенный в себе и в своей победе. Меня интересует мужская слабость.

Нан Голдин: Вы вступаете в сексуальные отношения со своими моделями?

Нобуёси Араки: Почти всегда. Фотосессия — это очень эротичное мероприятие. Секс является важной составляющей.

via American Suburb X

(Visited 194 times, 1 visits today)



Оставить комментарий